Глава 55. Горе мужественного человека - Вальтер Скотт. Уэверли, или шестьдесят лет назад Вальтер Скотт. Собрание...

Глава 55. Горе мужественного человека


Если мои прекрасные читательницы держатся того мнения, что легкомыслие

моего героя в вопросах любви совершенно непростительно, я должен буду

напомнить им, что все его горести и затруднения проистекали не только из

этого чувствительного источника. Даже лирический поэт, столь трогательно

жалующийся на свои любовные страдания, не мог забыть, что он в то же самое

время "погряз в долгах и пьян", что, без сомнения, немало усугубляло его

плачевное положение. По целым дням иной раз Уэверли не вспоминал ни о Флоре,

ни о Розе Брэдуордин, и голова его была исключительно занята мучительными

догадками о том, что может твориться теперь в Уэверли-Оноре и каков может

быть исход гражданской войны, с которой он связал свою судьбу. Полковник

Толбот часто вызывал его на споры о справедливости дела, которое он

поддерживал.

- Я не хочу этим сказать, - говорил он, - что вы имеете право теперь

отстать от него: как бы ни сложились обстоятельства, вы обязаны оставаться

верным столь необдуманно данному слову. Но я хочу, чтобы вы отдали себе

ясный отчет, что справедливость не на вашей стороне, что вы сражаетесь

против истинных интересов вашей родины и что, как англичанин и патриот, вы

должны ухватиться за первую же возможность, чтобы отступить от этого

несчастного предприятия, прежде чем снежный ком успеет растаять.

В этих политических спорах Уэверли обыкновенно приводил обычные

аргументы своей партии, которыми излишне докучать читателю. Но ему почти

нечего было сказать, когда полковник предлагал ему сравнить силы мятежников,

собирающихся свергнуть правительство, с теми, которые сколачивались, и

притом очень быстро, для его поддержки. На это у Уэверли был один ответ:

- Если дело, к которому я примкнул опасно, тем позорнее будет, если я

его брошу.

Этим он, в свою очередь, заставлял полковника Толбота замолчать и

переводил разговор на другую тему.

Однажды после долгого спора друзья разошлись, и наш герой отправился

спать. Около полуночи его разбудили подавленные стоны. Он вздрогнул и стал

прислушиваться. Звуки доносились из комнаты полковника Толбота, отделенной

от его спальни деревянной перегородкой.

Уэверли подошел к двери и услышал глубокие, тяжелые вздохи. Что могло

случиться? Полковник расстался с ним как будто в обычном расположении духа.

Не заболел ли он, чего доброго? С этой мыслью Эдуард осторожно приоткрыл

дверь. Полковник сидел в халате за столом, на котором лежали письма и чей-то

портрет. Он быстро поднял голову, и Эдуард остановился в нерешимости, не

зная, подойти к нему или уйти, - он заметил, что по щекам полковника катятся

слезы.

Полковнику, видимо, было стыдно, что он дал волю своим чувствам. Явно

недовольный, он встал с места и строго произнес:

- Я полагаю, мистер Уэверли, что в своей комнате и в такой час даже

пленник мог бы рассчитывать на то, что его избавят...

- Не говорите: от непрошеных посетителей, полковник Толбот. Мне

послышалось, что вы тяжело дышите, и я решил, что вы заболели. Только

поэтому я и потревожил вас.

- Я здоров, - сказал полковник, - совершенно здоров.

- Но я вижу, что у вас какое-то горе, - сказал Эдуард, - неужели нельзя

ему помочь?

- Нет, ничем не поможешь. Я думал о своем доме и о неприятных

известиях, которые я оттуда получил.

- Боже мой, неужели мой дядя?.. - воскликнул Уэверли.

- Нет, это горе касается исключительно меня. Мне стыдно, что вы были

свидетелем того, как я поддался ему, но порой нашим горестным чувствам

приходится давать отдушину, чтобы в остальное время достойнее их сносить. Я

не хотел открыться вам, так как мог вас опечалить, а помочь мне все равно не

в ваших силах. Но вы застали меня врасплох... И я вижу, что сами вы очень

удивлены... Я не терплю секретов... Прочтите это...

Писала полковнику его сестра:

Получила твое письмо, дорогой брат, через Ходжеса. Сэр Э.У. и мистер Р.

пока еще на свободе, но выезд из Лондона им запрещен. Как я была бы рада

поделиться с тобой столь же благополучными вестями из дому. Но сообщение о

несчастном деле под Престоном поразило нас как громом, в особенности ужасное

известие, что ты погиб. Ты знаешь, в каком положении была леди Эмили, когда

ты вынужден был ее покинуть из дружбы к сэру Э. На нее уже сильно

подействовали печальные известия о мятеже в Шотландии; однако она старалась

держаться мужественно, как, по ее словам, подобает твоей жене, а также ради

ожидаемого наследника. Увы, дорогой брат, этим надеждам теперь положен

конец! Несмотря на все мои старания, этот несчастный слух дошел до нее,

прежде чем ее успели подготовить. У нее немедленно начались родовые муки, и

несчастный младенец прожил всего несколько минут. Дай бог, чтобы на этом

окончились наши несчастья! Но хотя своим письмом ты и опроверг ужасный слух

и значительно ободрил ее, тем не менее д-рххх опасается. серьезных и, как ни

прискорбно это писать, даже роковых последствий для ее здоровья, особенно

из-за неизвестности, в которой ей придется пребывать еще некоторое время. К

этому прибавляются еще представления о жестокости людей, к которым ты попал

в руки.

Вот почему, дорогой брат, я прошу тебя, как только ты получишь это

письмо, приложить все усилия, чтобы добиться освобождения - на честное ли

слово, за выкуп или какими-либо иными возможными путями. Я не преувеличиваю

опасности, в которой находится леди Эмили, но я не имею права, не смею

скрывать от тебя правду.

Всегда, мой дорогой Филипп, преданная тебе сестра Дюси Толбот.

Прочитав это письмо, Уэверли остолбенел. Вывод для него был ясен: все

эти несчастья свалились на полковника лишь потому, что он отправился его

разыскивать. То, чего нельзя было поправить, уже само по себе было

достаточно жестоко полковник Толбот и леди Эмили долгое время оставались

бездетными и были вне себя от радости при мысли о ребенке. Теперь их

надеждам не суждено было сбыться. Но и это разочарование было ничто по

сравнению с угрожавшим несчастьем. И Эдуард с ужасом думал, что

первопричиной всех этих зол является именно он.

Прежде чем он нашел в себе Силы ответить, полковник уже совершенно

овладел собой, хотя по его затуманенному взору все еще видно было, как

глубоко он страдает.

- Это такая женщина, дружок мой, - сказал он, - из-за которой и воину

не стыдно плакать. - Он протянул ему миниатюру. На ней было изображено лицо,

вполне заслуживающее такой похвалы. - А между тем, - продолжал он, - этот

портрет - лишь слабое отражение очарования, которым она обладает... или

обладала... быть может, об этом уже нужно говорить в прошедшем... Но да

свершится воля господня!

- Вы должны ехать, сейчас же ехать к ней на помощь. Еще не поздно... Не

должно быть поздно...

- Ехать? Мне? Вы забыли, что я пленник и дал слово...

- Приставлен к вам я... Я освобождаю вас от вашего слова. Я буду

отвечать за вас.

- На это вы не имеете права, и честь моя не позволит мне взять свое

слово обратно. Ответственность падет на вас.

- Ну и что ж? Если надо будет, отвечу головой - воскликнул Уэверли в

бурном порыве чувств. - На мне уже лежит смерть вашего ребенка, не делайте

же меня убийцей вашей жены!

- Нет, мой дорогой Эдуард, - сказал Толбот, ласково взяв его за руку, -

вы тут ни при чем, и если я в течение двух дней скрывал от вас свое горе, то

именно потому, что боялся, как бы вы по своей преувеличенной чуткости не

посмотрели на него с этой точки зрения. Вы никак не могли предвидеть, что я

отправлюсь из Англии, чтобы разыскивать вас. Вы ведь едва знали о моем

существовании. Небу известно, как тяжело человеку отвечать ужe за прямые

последствия своих поступков, которые можно было предвидеть, но отвечать еще

и за все то, что они косвенно влекут за собой, - этого великое и милосердное

существо, которое одно может видеть взаимную связь человеческих дел, не

положило своим бренным созданиям.

- Но как могли вы оставить леди Эмили, - сказал Уэверли с глубоким

чувством, - в положении, когда она наиболее драгоценна для мужа, чтобы

разыскивать какого-то...?

- Я только выполнил свой долг, - спокойно ответил полковник Толбот, - и

не сожалею, не должен сожалеть об этом. Если бы путь благодарности и чести

был всегда ровным и легким, в том, что я следую по нему, не было бы никакой

заслуги. Но часто он идет вразрез с нашими интересами и страстями, а иногда

и с самыми святыми чувствами. Таковы испытания жизни, и это последнее, хоть

и самое горестное (здесь слезы невольно навернулись ему на глаза), не

первое, которое мне довелось испытать. Но об этом мы поговорим завтра, -

сказал он, крепко сжимая обе руки Уэверли. - Доброй ночи. Постарайтесь

забыться на несколько часов. В шесть рассветает, а теперь уже третий час.

Спокойной ночи.

Эдуард ушел, не осмелясь произнести ни слова.


^ Глава 56. Хлопоты


Когда полковник Толбот вышел на другой день к завтраку, слуга Уэверли

сказал ему, что наш герой ушел из дому на рассвете и еще не возвращался.

Утро было на исходе, когда он прибежал, запыхавшийся, но сияющий, что сильно

удивило полковника.

- Вот, - воскликнул он, бросая бумагу на стол, - вот результат моих

утренних хлопот... Алик, собирай вещи полковника. Живей, живей!

Полковник с удивлением пробежал бумагу. Это был пропуск, выданный

принцем полковнику Толботу на проезд до Лита или любого иного порта,

находящегося в руках войск его королевского высочества. Предъявителю

разрешалось свободно сесть на любое судно, отправляющееся в Англию или в

иные края. Полковник Толбот, со своей стороны, должен был дать слово в

течение двенадцати месяцев не браться за оружие против дома Стюартов.

- Господи, - воскликнул полковник с сияющими глазами, - как вам удалось

его добыть?

- Я отправился к принцу на утренний прием в тот час, когда он обычно

встает. Оказалось, что он уже уехал в лагерь Даддингстон. Я пустился за ним

следом, испросил и получил аудиенцию... Впрочем, я вам и слова больше не

скажу, пока не увижу, что вы принялись укладываться.

- Но должен же я узнать, могу ли я воспользоваться этим пропуском и как

вы его добыли?

- О, в крайнем случае вам ничего не стоит снова вынуть свои вещи... Ну

вот, теперь, когда я вижу, что вы занялись делом, можно продолжать. Когда я

впервые упомянул ваше имя, глаза принца засверкали почти так же, как две

минуты назад сверкали ваши. "Он не проявлял сочувствия нашему делу?" -

спросил он серьезно. "Ни в малейшей степени, и надеяться на это не

приходится". Лицо его помрачнело. Я попросил вашего освобождения.

"Невозможно, - сказал он, - это слишком значительное лицо. Ведь он друг и

наперсник таких-то и таких-то. Ваша просьба совершенно безрассудна". Я

рассказал ему свою историю и вашу и попросил его поставить себя на мое

место. У принца есть сердце, и притом доброе сердце, что бы вы ни говорили,

полковник Толбот. Он взял лист бумаги и собственной рукой написал вам

пропуск. "Я не стану доверяться своим советникам, - сказал он, - они будут

отговаривать меня от справедливого поступка. Я не потерплю, чтобы друг,

которого я так высоко ценю, как вас, носил на себе тяжесть мучительных

мыслей, которые будут терзать его в случае дальнейших несчастий в семье

полковника Толбота. При таких обстоятельствах я не хочу держать в плену

храброго врага. А кроме того, - добавил он, - мне кажется, я без труда

оправдаю себя в глазах моих осторожных советников, сославшись на хорошее

впечатление, которое такая мягкость произведет на умы влиятельных английских

семей, с которыми связан полковник".

- Вот тут-то и проглянул политик, - заметил Толбот.

- Во всяком случае, он закончил так, как подобает сыну короля: "Берите

этот пропуск. Условие я добавил ради формы. Но если полковник возражает

против него, пусть едет, не давая никаких обязательств. Я пришел сюда

воевать с мужчинами, а не для того, чтобы приводить в отчаяние или

подвергать опасности женщин".

- Ну, я никогда не думал, что мне придется быть настолько обязанным

прет...

- Принцу, - с улыбкой перебил Уэверли.

- Шевалье, - поправился полковник. - Это удобное наименование, которым

многие особы королевской крови пользуются при путешествиях, и мы можем

употреблять его оба. Сказал он еще что-нибудь?

- Только спросил, может ли он оказать мне еще какую-либо услугу, и

когда я ответил, что нет, пожал мне руку и заметил, что хорошо было бы, если

бы все его сторонники были столь же нетребовательны; а некоторые из моих

друзей просят не только все, что он может дать, но еще многое другое, что

совершенно не в его власти и где бессильны даже самые могущественные

государи. "В самом деле, - продолжал он, - если судить по безрассудным

просьбам, которые ежедневно ко мне поступают, ни один монарх не уподобляется

так божеству в глазах своих сторонников, как я".

- Бедный юноша! - сказал полковник. - Должно быть, он начинает

чувствовать всю трудность своего положения. Ну, Уэверли, это нечто большее,

чем добрая услуга, и я ее не забуду, если вообще Филипп Толбот способен

что-либо запомнить. Моя жизнь... Но нет, пусть леди Эмили благодарит вас за

нее... Эта услуга стоит пятидесяти жизней!.. При таких обстоятельствах я даю

свое слово без малейшего колебания. Вот оно (он написал его по всей форме),

а теперь скажите, как мне отсюда выбраться?

- Все это предусмотрено: ваши вещи уложены, лошади дожидаются вас, и я,

с разрешения принца, нанял лодку, которая доставит вас на "Лисицу". Я

специально послал для этого нарочного в Лит.

- Превосходно. Капитан Бивер - мой большой приятель. Он высадит меня в

Берике или Шилдсе, откуда я могу добраться до Лондона на почтовых. Но вы

должны доверить мне пачку бумаг, которую вы получили благодаря вашей мисс

Бин Лин. Мне, возможно, придется их использовать, когда я буду за вас

хлопотать. Но сюда направляется ваш гайлэндский друг Глен... - как все же

произносится его варварское имя? - а с ним и его ординарец... Я, вероятно,

не имею уже права называть его головорезом. Вы только посмотрите, как он

выступает, словно весь мир принадлежит ему, даже плед у него на груди - и

тот топорщится! Хотел бы я повстречаться с этим юнцом там, где у меня руки

не связаны. Уж кто-нибудь из нас да поубавил бы другому спеси!

- И не стыдно вам, полковник Толбот! Как где увидите тартан, так и

приходите сразу в ярость, точно, как говорят, бык, когда увидит красную

тряпку. Знаете, у вас с Мак-Ивором много общего по части национальных

предубеждений.

Последние слова произнесены были уже на улице. Друзья прошли мимо

предводителя, причем полковник и Фергюс обменялись приветствиями с холодной

учтивостью дуэлянтов перед поединком. Ясно было, что антипатия тут взаимная.

- Всякий раз, когда я вижу этого мрачного субъекта, который по пятам

следует за вашим другом, - сказал полковник, вскочив на лошадь, - мне

приходят на память несколько стихов. Не помню, где я их слышал, вероятно, в

театре:


За ним Бертрам угрюмый

Все время ходит, словно дух за ведьмой,

От коей приказаний ждет он.


- Уверяю вас, полковник, - сказал Уэверли, - что вы слишком сурово

судите о гайлэндцах.

- Ничуть, ничуть; я не могу спустить им ни йоты, не сбавлю им ни очка.

Пусть себе живут на своих голых горах, ходят надутыми от спеси и вешают свои

шапки хоть месяцу на рога, если им взбредет на ум такая фантазия, только бы

не спускались туда, где люди носят штаны и разговаривают так, что их как-то

можно понять. Я говорю - как-то, ибо жители Равнины изъясняются по-английски

лишь немногим лучше, чем негры на Ямайке. Мне, право, жаль прет... я хотел

сказать - шевалье, что вокруг него собралось столько бандитов. А, между

прочим, они здорово рано научаются своему ремеслу. Тут есть, например,

какой-то чертенок низшего разряда, какой-то дьявол в пеленках, которого этот

ваш друг Гленна... Гленнамак иной раз таскает в своей свите. На вид ему лет

пятнадцать, а по части всевозможных пакостей он и столетнего переплюнет. Не

так давно на дворе он метал с товарищем кольца. Как раз в это время мимо них

проходил какой-то вполне приличного вида джентльмен. Этот чертенок угодил

ему кольцом прямо в щиколотку, и тот замахнулся на него тростью. Так этот

юный бандит, представьте, выхватил пистолет, как этакий франт Клинчер

"Клинчер - персонаж пьесы ирландского писателя Джорджа Фаркера (1678-1707)

"Постоянные супруги, или Поездка на юбилей"." из "Поездки на юбилей", и если

бы крик "Gardez l'eau!" ""Берегитесь воды!" (франц.; так кричали, выливая

помои из окна.)" из верхнего окна и страх перед неизбежными последствиями не

разогнал враждующих в разные стороны, бедный джентльмен погиб бы от руки

этого юного василиска "Василиск - мифическая змея, одним своим взглядом

убивающая людей и животных.".

- Хорошенькую характеристику вы дадите шотландцам, когда вернетесь

домой, полковник Толбот!

- О, - отвечал полковник, - судья Шэллоу "Судья Шэллоу - персонаж

шекспировских пьес "Уиндзорские насмешницы" и "Король Генрих IV", ч. 2."

избавит меня от этого труда: "Голо, все голо... все нищие, все... Воздух,

впрочем, хороший!" И это, заметьте, только когда вы порядком отъедете от

Эдинбурга и еще не доберетесь до Лита, вот как мы с вами сейчас.

Вскоре они прибыли в порт.


Качалась шлюпка у причала,

И дул попутный свежий ветер.

Стоял корабль у Берик-Ло.


- В добрый час, полковник! Дай бог вам найти дома все так, как вам бы

хотелось! Возможно, нам придется встретиться раньше, чем вы ожидаете;

поговаривают о скором выступлении в Англию!

- Не говорите мне ничего, - сказал Толбот, - я не желаю сообщать

сведений о ваших передвижениях.

- Ну, тогда просто прощайте. Передайте, с тысячью приветов, все, что

только можно придумать почтительного и ласкового, сэру Эверарду и тетушке

Рэчел. И, если можете, не поминайте меня лихом. Отзывайтесь обо мне

настолько снисходительно, насколько позволит ваша совесть. Еще раз прощайте!

- Прощайте, мой милый Уэверли!.. Очень, очень благодарен вам за все,

что вы сделали. Смотрите, бросьте плед при первом же удобном случае! Я

всегда буду помнить о вас с теплым чувством, и худшее, что я про вас скажу,

будет: que diable allait-il faire dans cette galere "кой черт понес его на

эту галеру? (франц.).; "....кой черт понес его на эту галеру..." - ставшая

пословицей фраза из комедии Мольера "Проделки Скапена" (акт II, явл. XI)."?

Так они и расстались. Полковник Толбот сел в лодку, а Уэверли вернулся

в Эдинбург.


^ Глава 57. Поход


В наши цели не входит вторгаться в область истории. Поэтому мы лишь

напомним читателям, что примерно в начале ноября молодой принц, располагая

шестью тысячами войска, а то и меньше, решился на отчаянную попытку

проникнуть в сердце Англии, хотя и отдавал себе отчет в том, какие

приготовления делались для его встречи. В этот крестовый поход он пустился в

погоду, которая сделала бы продвижение всяких других войск немыслимым, но

как раз благоприятствовала подвижным горцам, несравненно более закаленным,

чем их противник. Не обращая внимания на то, что превосходившая их по силам

армия расположилась на границе Шотландии, они осадили и взяли приступом

Карлейл, а затем продолжали свой дерзкий поход на юг.

Так как часть полковника Мак-Ивора шла в голове всех кланов, он и

Уэверли, который по выносливости мог теперь соперничать с любым горцем и

начал понемногу осваиваться с их языком, все время были впереди войска.

Впрочем, на продвижение свое на юг они смотрели совершенно по-разному.

Фергюс - весь порыв и воодушевление, готовый противостоять целому

вооруженному миру, - считал, что каждый шаг приближает их к Лондону. Он не

просил, не ожидал, наконец, не желал никакой другой помощи, чтобы еще раз

возвести на престол династию Стюартов, кроме поддержки кланов, и, когда к

знамени якобитов случайно присоединялись какие-либо приверженцы, эти люди

всегда рисовались ему новыми претендентами на милости будущего монарха,

которому, как он заключал, придется отнять для их ублаготворения известную

толику от того, что должно было выпасть на долю гайлэндских последователей.

Мнение Эдуарда было совершенно иным. Он не мог не заметить, что в тех

городах, где они провозглашали королем Иакова Третьего, не было никого, кто

бы воскликнул: "Да благословит его господь!" Толпа смотрела и слушала тупо и

безучастно, в ней не было заметно даже той шутливости, которая заставляет

людей кричать по всякому поводу, лишь бы поупражнять свои голосовые связки.

Якобитам вбивали в головы, что в северо-западных графствах есть множество

богатых сквайров и бравых фермеров, преданных делу Белой Розы. Но богатых

помещиков они почти не видели. Кто бежал из своих поместий, кто прикинулся

больным, кто сдался правительству в качестве "подозрительного". Из тех, кто

остался, неосведомленные смотрели с изумлением, смешанным с ужасом и

отвращением, на первобытный вид, непонятный язык и диковинный наряд

шотландских кланов, а болте осмотрительным их малочисленность, видимое

отсутствие дисциплины и скудное вооружение казались верными признаками

бесславного конца их безумного предприятия. Таким образом, те немногие, кто

присоединился к ним, были или фанатики, не представлявшие себе из-за

религиозного или политического ослепления возможных последствий этой

авантюры, или разорившиеся вконец люди, готовые поставить на карту все, лишь

бы поправить свои дела.

Когда барона Брэдуордина как-то спросили, что он думает об этих

новобранцах, он сперва долго нюхал табак, а потом сухо ответил, что он не

может быть о них самого лучшего мнения, поскольку они в точности напоминают

сторонников доброго царя Давида, примкнувших к нему в пещере Адолламской,

сиречь всех притесненных, всех должников и всех недовольных, что Вульгата

"Вульгата - название латинского перевода Библия, канонизированного

католической церковью." передает выражением "огорченные душою", и, без

сомнения, они окажутся большими мастерами драться, а это придется очень

кстати, так как он видел много косых взглядов, брошенных на якобитов.

Но ни одно из этих соображений не тревожило Фергюса. Он любовался

плодородием страны и живописным расположением многих поместий, мимо которых

они проходили.

- Что, Эдуард, Уэверли-Онор похож на эту усадьбу?

- Он в полтора раза больше.

- А парк твоего дяди так же хорош, как этот?

- Он в три раза больше и скорее похож на лес, чем на обыкновенный парк.

- Флора будет счастливой женщиной.

- Я надеюсь, что и без Уэверли-Онора мисс Мак-Ивор будет иметь

достаточно оснований для счастья.

- И я на это надеюсь; но если она станет хозяйкой такого поместья, это

значительно увеличит общий итог ее благополучия.

- Но даже если этого и не случится, я уверен, что мисс Мак-Ивор с

лихвой вознаградит себя иным образом.

- Что? - воскликнул Фергюс, внезапно останавливаясь лицом к Эдуарду. -

Как прикажете это понимать, мистер Уэверли? Я, видимо, ослышался?

- Нисколько, Фергюс.

- Вы, может быть, хотите сказать, что раздумали породниться со мной и

получить руку моей сестры?

- Ваша сестра отказала мне, - сказал Уэверли, - и не только прямо, но и

с помощью всех средств, которыми женщины имеют обыкновение отваживать

нежелательных поклонников.

- Что-то я не слыхивал, - ответил предводитель, - чтобы девушка

отказывала человеку, одобренному ее законным опекуном, или чтобы этот

человек брал свое предложение назад до объяснения опекуна с девушкой. Не

думали же вы в самом деле, что моя сестра свалится вам в рот, как спелая

слива, как только вам заблагорассудится его открыть?

- Если говорить о правах девушки отвергать искателя ее руки, полковник,

- отвечал Эдуард, - то это вопрос, который вы должны выяснить с ней, а не со

мной, так как я не знаком с гайлэндскими обычаями по этой части. Но

относительно моего права принять ее отказ, не обращаясь к вам за

посредничеством, скажу вам откровенно, не собираясь нисколько умалять

общепризнанных талантов и красоты мисс Мак-Ивор, что я не взял бы в жены

ангела с целой империей в приданое, если бы ее согласие было исторгнуто

назойливостью друзей или опекунов, а не было бы дано по собственной ее воле.

- Ангела с целой империей в приданое, - промолвил Фергюс с горькои

иронией, - вряд ли будут понуждать выйти за хххширского сквайра. Но, сэр, -

прибавил он, меняя тон, - если за Флорой нет империи в приданое, то она ведь

не чьянибудь, а моя сестра, и этого, я думаю, достаточно, чтобы оградить ее

от отношения, хоть сколько-нибудь смахивающего на легкомыслие.

- Она - Флора Мак-Ивор, - сказал Уэверли твердо, - а это в моих глазах,

если бы я вообще был способен к какой-нибудь женщине относиться

легкомысленно, служит для нее самой надежной защитой.

Чело Фергюса теперь совсем омрачилось, но Уэверли был слишком возмущен

его неразумным тоном, чтобы предотвратить надвигающуюся грозу хотя бы

малейшей уступкой. Во время этого краткого диалога они не трогались с места,

и Фергюс, по-видимому, хотел сказать что-то еще более резкое, но, подавив

свой гнев могучим усилием воли, отвернулся и мрачно зашагал вперед. Так как

до сих пор они почти все время шли рядом, Уэверли продолжал молча идти в том

же направлении, решив дать Фергюсу время одуматься и вновь обрести столь

неразумно утраченное доброе расположение духа, но с твердым намерением не

поступаться своим достоинством.

После того как они угрюмо прошагали около мили, Фергюс заговорил опять,

но уже другим тоном:

- Дорогой Эдуард, я, кажется, погорячился. Но ты выводишь меня из себя

незнанием светских приличий. Ты дуешься на Флору потому, что она вела себя

как недотрога или фанатичка дома Стюартов, а теперь, как ребенок, ты

сердишься на игрушку, которую только что требовал, заливаясь слезами, и

колотишь меня, свою верную няньку, за то, что я не могу дотянуться до

Эдинбурга и подать тебе ее. Если я и вспылил, то, будь уверен, и более

спокойный человек мог бы взбеситься от такой обиды. Шутка сказать -

неизвестно почему и ради чего порвать связь с таким другом, и это после

того, как о вашей предстоящей свадьбе только и было разговоров по всей

Шотландии! Я напишу в Эдинбург и все улажу, то есть, конечно, если ты на это

согласен. Право, мне в ум нейдет, чтобы ты вдруг изменил свое доброе мнение

о Флоре, которое ты мне не раз высказывал.

- Полковник Мак-Ивор, - сказал Эдуард (он вовсе не хотел, чтобы ему

указывали путь, на котором он уже поставил крест, да еще и подгоняли в этом

направлении), - я глубоко ценю предложенное вами посредничество, и, без

сомнения, своей заботой вы оказываете мне большую честь. Но так как решение

мисс Мак-Ивор было совершенно свободно и добровольно, а в Эдинбурге все

знаки моего внимания были приняты более чем холодно, я не имею права, уважая

достоинство вашей сестры и свое собственное, согласиться на то, чтобы ее

снова беспокоили по этому поводу. Я бы и сам заговорил об этом раньше, но вы

видели наши отношения, и я полагал, что вам и так все ясно. Если бы только я

думал иначе, я бы уже давно переговорил с вами; но мне, естественно, не

хотелось касаться предмета, равно мучительного для нас обоих.

- Превосходно, мистер Уэверли, - надменно произнес Фергюс. - Все

кончено. Свою сестру я никому не навязываю.

- А я не намерен набиваться на новый отказ со стороны этой молодой

особы, - в том же тоне ответил Эдуард.

- Однако же я наведу справки, - сказал предводитель, не обращая

внимания на слова Уэверли, - и выясню, что моя сестра об этом думает: тогда

будет видно, должно ли все кончиться на этом.

- Касательно таких справок - действуйте, как вам заблагорассудится, -

сказал Уэверли. - Я уверен, что мисс Мак-Ивор своего мнения не изменит; но,

если бы такая невероятная вещь и случилась, для меня вполне ясно, что своего

решения я не изменю. Я говорю это только для того, чтобы предотвратить в

будущем какое-либо ложное толкование моих слов.

С каким наслаждением довел бы в эту минуту Мак-Ивер ссору до поединка!

Его глаза бешено сверкали, он смерил Эдуарда с головы до ног, как будто

отыскивая место, куда бы он мог нанести смертельный удар. Но хотя в

настоящее время мы не разрешаем своих ссор по правилам и канонам Карансы

"Каранса, Альфонс - испанский юрист XVII в., писавший о дуэлях." или

Винченцо Савиолы "Савиоло, Винченцо - непобедимый фехтовальщик XVI в., автор

книги о дуэлях и вопросах чести, решавшихся посредством дуэлей.", Фергюс

прекрасно знал, что для поединка насмерть должен быть какой-то приличный

повод. Например, человека можно вызвать на дуэль за то, что он наступил нам

на мозоль, или притиснул нас к стенке, или занял наше место в театре; но

современный кодекс чести не позволяет нам затевать ссору, основываясь на

праве заставить человека ухаживать за родственницей, когда та уже ему

отказала. Итак, Фергюсу пришлось проглотить эту мнимую обиду до той поры,

пока круговорот времени, за которым он собирался теперь пристально следить,

не принесет ему желанной возможности отмщения.

Слуга Уэверли всегда вел для него оседланную лошадь позади его

батальона, хотя хозяин редко ездил на ней. Но сейчас, взбешенный

высокомерным тоном и неразумным поведением своего недавнего друга, он отстал

от колонны, сел на коня и решил разыскать барона Брэдуордина, чтобы просить

у него разрешения перейти в его отряд из полка Мак-Ивора.

"Вот была бы история, - размышлял он, сидя на коне, - если бы я

породнился с этим великолепным образчиком гордости, самомнения и

заносчивости! Полковник! Да ему самое меньшее быть генералиссимусом! Эка

важность командовать какиминибудь тремя-четырьмя сотнями людей! Этому

гран-синьору хватило бы гордости на целого татарского хана или Великого

Могола "Великий Могол - титул индийского монарха в период 1526-1803 гг."!

Слава богу, что я от него избавился. Если бы даже Флора была ангел во плоти,

она преподнесла бы мне нового Люцифера "Люцифер - падший ангел, низвергнутый

в преисподнюю. Его имя стало синонимом дьявола." честолюбия и злобы в

качестве шурина".

Барон, эрудиция которого (подобно шуткам Санчо Пансы в Сиерре Морене)

начинала покрываться плесенью от недостаточного применения, радостно

ухватился за предложение Уэверли послужить в его полку, так как это давало

ему возможность несколько поупражнять ее. Добродушный старик приложил,

однако, все усилия, чтобы примирить бывших друзей. Фергюс остался глух к его

убеждениям, хотя и почтительно выслушал их. Что же касается Уэверли, он не

видел, почему он должен делать первый шаг, чтобы возобновить дружбу, которую

предводитель нарушил так безрассудно. Барон упомянул об этой истории принцу,

который, желая предупредить раздоры в своей небольшой армии, обещал лично

пожурить полковника Мак-Ивора за неразумность его поведения. Но в суматохе

переходов прошло еще два дня, прежде чем он успел оказать на него надлежащее

воздействие.

Между тем Уэверли пустил в ход науку, которую он почерпнул в бытность

свою в полку Гардинера, и помогал барону обучать солдат в качестве своего

рода адъютанта. "Parmi les aveugles un borgne est roi" ""Среди слепых

одноглазый - король" (франц.).", - гласит французская пословица, и

кавалерийский отряд, состоявший главным образом из помещиков Нижней

Шотландии, их фермеров и слуг, составил себе самое высокое мнение о талантах

Уэверли и весьма полюбил его. К этому примешивалось и удовлетворение при

виде того, что знатный английский доброволец бросил горцев и стал в их ряды,

так как между кавалерией и пехотой существовала тайная неприязнь, вызванная

не только различием оружия, но еще и тем, что большинству этих джентльменов,

живущих по соседству с горными кланами, пришлось хоть раз да поссориться с

ними, а все они с завистью смотрели на то, что горцы претендуют на большую

доблесть и заслуги в армии принца.



2755607796210584.html
2755725496699742.html
2755848326295301.html
2756092997661492.html
2756185482296460.html